- ...раз он хочет, пускай. Пускай хоть всех перережем, ни одной не останется. И то люди смеются: живем в городе, а кур развели, как на птицеферме...

"Что бы это могло значить? - соображал Лева. - Почему кур?.."

А несколько дней тому назад было тоже странное дело: приходил лучший в городе печник Савелий Георгиевич, которого отец долго заманивал и уговаривал переложить печь в столовой. А когда Савелий наконец пришел и Лева успел радостно сообщить приятелям, что научится сам класть печки, отец вдруг объявил, что ничего еще не решено с печкой, надо подумать, торопиться некуда, и Савелий, своенравный и гордый, как все отличные мастера, обидевшись, ушел.

А вот теперь вторую неделю идет резня хороших племенных кур, которых отец в свое время собирал по штуке и по паре в разных местах и резать ни за что не позволял...

Кур во дворе заведующего райфинотделом Ефима Ефимовича Подрезова было уже больше тридцати штук и все прибавлялось. Только за последнее время, когда началось на них непонятное гонение, число их стало быстро убывать.

Правда, судьба кур Леву не очень волновала. Другое дело петух Кузька.

Кузька был безобразник в вечный преступник среди молодых петушков и то и дело попадал под угрозу смертной казни. Был он задористый петушонка, голенастый, тощий и совершенно бесстрашный.

Не кто иной, как Кузька, вскочил однажды через окно на висячую лампу и, вцепившись в шелковый абажур, раскачивался по всей столовой, хлопая крыльями. Он любил вскакивать на стол и мог прямо из-под рук выклевать печенье или, стуча клювом, начать нахально прибирать прямо с тарелки зеленый горошек, а когда его выгоняли, кудахтал не с глупым куриным испугом, а с громким возмущением и через минуту возвращался, полный энергии и самонадеянности, на прежнее место, откуда его только что прогнали.

Вот и теперь Кузька вертелся около самой Полкашкиной миски, ловчась выхватить из-под носа кусочек. Отчаянный, задиристый, никому, кроме Левы, не дающийся в руки.