Но отец, низко нагнувшись над столом, медленно ел суп, внимательно глядя в тарелку, точно газету читал. Даже когда ему нужно было взять хлеба, он, не глядя, только протягивал руку и отламывал на ощупь от разрезанной не до конца стопки ломоть.

То же было и когда подали второе. Ефим Ефимович, молча и ни на кого не глядя, придвинул тарелку и начал резать вареную говядину. Только накладывая на второй или третий кусок горку ядовитого хрена, от которого у него краснели глаза, он вдруг опустил вилку и нож в тарелку и, стукнув локтями об стол, выпрямился.

- Откуда говядина? - спросил он тем тоном терпеливого мученика, который мама не выносила хуже всякого крика. - На рынке брали?

- В ювелирном магазине, - тихо сказала мама, продолжая есть.

- Почему мы кур не едим? - с плаксивой настойчивостью продолжал отец. - Я ведь, кажется, просил. Умолял. Почему?

Мама, не поднимая глаз, тихо сказала:

- Завтра на обед будет курица.

- Не "завтра будет", а нужно, чтобы была вчера, и сегодня и завтра, вот чего я добиваюсь.

- И вчера была курица, - сказала мать еще тише, стараясь не рассердиться.

Отец вздохнул и вдруг, видимо совершенно позабыв, о чем только что спорил, наложил опять высокую кучку хрена на кусочек мяса и, подправляя с боков, чтоб она не осыпалась, задумался опять так, будто вовсе из-за стола ушел.

Лева слушал во все уши, стараясь понять, что тут к чему. Он давно уже чувствовал: что-то назревает, какая-то перемена в жизни семьи, но никто ничего вслух не говорил, да похоже было, что отец с матерью сами чего-то ждали, не зная еще ничего толком...

После обеда Лева вышел во двор покормить Полкашку и сидел на корточках около его миски, теребя и поглаживая его мягкие уши, пока тот, виляя хвостом, чавкал, выхватывая из похлебки кусочки повкусней.

Мама, стоя у открытого окна на кухне, говорила Агриппине Петровне, домработнице: