Но она сохраняла гордость.

— Я больше не хочу тебя видеть! Уходи, оставь меня в покое, прошу тебя! Я слишком много выстрадала!

— Но я хочу тебя, Джейн, хочу!

У нее опять перехватило дыхание. Она услышала, как он навалился на дверь.

— Я не могу без тебя, Джейн! — кричал он. — Отойди — клянусь, я прострелю замок!

В следующий миг прогремел выстрел, разнесший дерево в щепы, и дверь распахнулась. Она холодно взглянула на него, смущенно стоящего в дверях.

— Прошу прощения, мэм, я думал…

Он попятился, но Джейн больше не могла себя сдерживать. С рвущимся из сердца криком она вскочила — слезы радости струились по ее лицу — и бросилась в его сильные загорелые объятья, позабыв, что ее трусики спущены до щиколоток. Она неуклюже рухнула на коврик у ванной, а тугой рулон бумаги, который она держала на коленях, разматываясь покатился по полу.

* * *

Значит, ты специально таскаешь с собой эту бомбу, чтобы в кого-нибудь ее бросить?

Ну да. Полагаю, этого не избежать. Или не бросить, а оставить — у нее есть часовой механизм. Ее можно оставить, но не думаю, что я так поступлю, когда до этого дойдет дело, вообще-то я подумываю ее бросить.

В кого?

Не знаю. У меня есть список.

Но почему именно…

Не знаю. Именно.

Ладно, попробуем помедленнее. У тебя что, какой-то мессианский комплекс насчет греха?

Нет, не в этом дело, не совсем, разве только это связано с тем, что больше не осталось никого доброго, но это другое, все выходит из-под контроля, становится слишком большим. Я хочу сказать, что я не псих, зацикленный на личностях, — это не месть, это спасение.

От чего?

Все стало огромным, непропорциональным по человеческим меркам, все прогнило, потому что жизнь… я чувствую, что она вот-вот лопнет по швам из-за ограниченного объема и количества вещей, которые мы в нее наталкиваем, а число людей безумно увеличивается, и никто этого не контролирует, потому что все стало слишком большим.