Стерегла свою добычу осторожная росомаха, белый песец пластался по снегу, стараясь слиться с белизной. Даже черные вороны низко стлались над снежной поверхностью. Главным лакомством для них были тундровые мыши-лемминги. Цепкими острыми когтями они разрывали сугробы, выискивая мышиные ходы. На тундровую охотничью тропу иногда выходил белый медведь, когда сильная стужа затягивала льдом все трещины и разводья. Моржи и нерпы — главная добыча умки — уходили в морские глубины или искали неприметные отдушины, чтобы глотнуть живительного воздуха.

Но выбор уж был сделан. Лунник уже смотрел другими глазами на своих сородичей, на своих братьев и сестер одного помета, на свою мать, которая, едва откормив его и других своих щенят, уже родила от другого кобеля и отдалилась от своего родного отпрыска.

И все же Лунник чувствовал некоторое сожаление: удастся ли ему вернуться целым и невредимым в свою свору? Конечно, он мог в любое время переменить свое решение, и, странное дело, именно эта обретенная свобода выбора укрепляла его в мысли, что он на верном пути, он уже не может отказаться от избранного будущего. Она решительно отрезала путь назад.

Ближе к вечеру, когда Луна показалась над горизонтом, Лунник вгляделся в нее и с удовлетворением увидел щербинку на краю светлого круга. След своих собственных зубов. Ночное светило, перед тем как подняться выше в небо, у самого горизонта казалось огромным шаром, слегка желтоватым, но по мере подъема оно светлело, наливалось белизной.

Собачья стая питалась от огромной туши дохлого кита, выброшенного осенними штормами на берег и вмороженного в лед. Половина зимы прошла, а туша все не уменьшалась, хотя ее рвали зубами не только собаки из стаи Четырехглазого, но и росомахи, лисы, песцы, мышки-лемминги, черные вороны. Особенно много было ворон. Почти невидимые днем, они слетались к вечеру и занимали самую хребтину кита, где уже торчали белые, хорошо обглоданные огромные позвонки.