Кузьма растерялся: под гимнастеркой у него была рубаха, а рубаха эта... того... не первой свежести.

- Ладно, я так посижу. Сейчас отец твой придет, ему обязательно надо отдохнуть. Он там чуть не помер.

Клавдя подошла совсем близко, заглянула в его серьезные, строгие от смущения глаза.

- Ты чего такой? Как теленочек. Ты ведь - парень. Да еще городской, - она засмеялась.

Тонкие ноздри маленького ее носа вздрагивали. Смотрела серыми дерзкими глазами ласково, точно гладила по лицу ладошкой. Рубец у Кузьмы маково заалел. Парень начал соваться по карманам - искать табак. Смотрел мимо девушки в окно, глупо и напряженно. Он понимал, что нужно, наверно, что-нибудь сказать, и не находил, мучительно не находил ни одного слова.

В сенях звякнула щеколда. Клавдя упружисто повернулась и пошла в горницу.

Кузьма сел на скамейку, прикурил, несколько раз подряд глубоко затянулся.

Вошла Агафья. За ней шумно ввалился Николай.

- Квасу скорей! - он был в одних кальсонах. Литое раскаленное тело его парило. Приложился к крынке с квасом и осушил до дна.

- Фу-у... Во, парень, какие дела! - сказал он Кузьме, вытирая тыльной стороной ладони мокрые губы. - Хорошо у нас в деревне! Сходил в баню... - он завалился на кровать, свободно, с подчеркнутым наслаждением раскинул руки. Пришел домой - и сам ты себе голова. Никто над тобой не стоит. Так?

- А в городе кто стоит?

- Ну в городе... Вы сами откуда?

- Из-под Москвы.

- Из рабочих?

- Да.

- Хорошо получали?

- Ничего.

- Так. А зачем к нам?

Кузьма ответил не сразу. Была у него одна слабость: не умел легко врать. Обязательно краснел.

- Нужно, - сказал он.

Николай улыбнулся.

- Ты не из трепачей... А скажи... этот Платоныч, он партейный?

- Да.

- Толковый старик, видно. Глянется вам Сибирь-то наша?