Кузьма погасил о подошву окурок, отнес его в шайку, неохотно и кратко пояснил:

- Мы знаем ее.

- Как?

- Я в Бомске родился, а дядя ссылку отбывал там же... недалеко.

Николай даже приподнялся на локте, с интересом посмотрел на парня.

- Во-он он, значит, из каких! И много отбарабанил?

- Девять лет.

- То-то он такой худенький старичок, - вмешалась в разговор Агафья. - А у тебя мать-то с отцом живые?

- Нет. Померли. Здесь же.

- Они что, тоже сосланные были? - опять приподнялся Николай.

- Тоже.

- Сколько ж тебе было, когда без них остался?

- Года два, что ли.

- Дядя тебя и подобрал?

- Ага.

Замолчали. Агафья жалостливо смотрела на Кузьму. Николай глядел в потолок, нахмурившись. Кузьма листал искуренный наполовину численник.

Пришел Платоныч. Распаренный, повеселевший... Близоруко сощурившись (без очков он был трогательно беспомощный и смешной), нашел глазами хозяйку.

- Хоть за баню и не говорят спасибо, но баня, надо сказать, мировая.

Николай встал с кровати.

- Ляг, отдохни, Платоныч.

- Лежи, - махнул тот рукой, - я не имею привычки отдыхать.

Николай снял с гвоздя брюки, долго шарил в карманах.

- Братца моего раскусили или еще нет? - спросил он.

- Как раскусили?

- Что он за человек?

- Нет. А что?

- Ну, узнаете еще... - Николай беззлобно, даже с некоторым восхищением, усмехнулся, тряхнул головой. - Попер в председатели! Работать не хочет, орясина. Он смолоду такой был - все норовил на чужом хребту прокатиться.

Николай вытащил наконец несколько бумажек, протянул жене.

- Сбегай, возьми. Мы откупорим... со знакомством.

Платоныч кашлянул, сказал просто:

- Дело такое, Николай, мы не пьем. Мне нельзя, а он... ему рано.

Агафья благодарно посмотрела на старика, быстренько спрятала деньги в шкаф.