- Не твое дело. Иди в кузню.

Макар толкнул ногой дверь горницы и вышел - обиделся.

Когда огней в деревне уже не было и в тишину пустых улиц простуженно бухали цепкие кобели, с любавинского двора выехал Кондрат, возвышаясь темной немой глыбой на маленькой шустрой кобылке.

В переулке, где кончается любавинская ограда, от плетня вдруг отделилась человеческая фигура и пошла наперерез всаднику. Монголка настороженно вскинула маленькую голову, навострила уши, но ходу не сбавила. Кондрат придержал ее.

- Я это, - стоял Макар. - Возьми, братка... Шибко охота. Я лучше эти дела знаю, чем ты.

Голос Макара звучал тихо, с надеждой. Он держался за сапог брата. Тот неразборчиво, сквозь зубы, матернулся, толкнул Монголку вперед и исчез в темноте.

Макар пошел домой с тяжелой обидой в сердце. Влез на полати и затих.

Домой Кондрат явился перед рассветом. Бледный, без шапки... Держался рукой за левый висок.

Молчком прошел в горницу, попросил самогону.

Емельян Спиридоныч в одном исподнем забегал из избы в горницу - боялся спрашивать. Он догадался, где был сын.

- Коня потерял, - прохрипел Кондрат.

Отец на мгновение остолбенел, потом снова бестолково засуетился.

- Надо уметывать... По коню могут узнать, - вслух соображал он. - Рубаху скинь: на ей кровь.

Помог снять рубаху. Нечаянно коснулся раны на голове сына. Тот замычал от боли.

- Ничо, ничо! - торопил отец. - Кистенем, видно, угодили?

Скомкал рубаху, выбежал с ней в избу, кинул жене. Михайловна развернула ее и... выронила.

- Господи батюшка, отец небесный... Омеля, тут кровь.

- Сожги.

Михайловна стояла над рубахой и смотрела на мужа.

- Ну что? - Емельян стиснул огромные кулаки, глухо, негромко, чтобы не побудить ребят на полатях, выругался: - Твою в креста мать. Не видела никогда? - поднял рубаху, облил керосином и запалил в печке. - Мы с Кондратом уедем ден на пять, скажешь - к Игнату в гости. Вчера, мол, вечером еще... нет, днем уехали. Слышишь?