— Ну так признайся ему. Не побьет же он тебя за это. Может, наоборот, доволен тобой останется…

У меня и раньше была эта мысль, но когда я от другого человека услыхала такой совет — признаться грубияну Лешке в любви, — мне сразу же стало ясно: сделать это никак нельзя! Ни в коем случае! Нет, нельзя.

— Как? Сказать ему, что он… Что я… Ни за что! Никогда! Что ты, Ваня?!

— Боишься?

— Нет, не боюсь, не в этом дело. Если бы я чувствовала, что мне смелости не хватает, я бы назло самой себе поступила так, как ты считаешь нужным. Но здесь что-то другое. Ты понимаешь? Если я ему в своих чувствах признаюсь, когда у него таких чувств нет, то навсегда, навсегда потеряю…

— Его? — не дал мне Иван договорить. — Да, ты боишься его потерять. Думаешь, наверно, так хоть конфликтуем, но общаемся, а выдашь себя, может, он больше вообще не подойдет. Так ты понимаешь?

— Боже мой! — поразилась я тому, как Ваня истолковал мои слова. — Не в этом дело! Я так не думаю. Цепляться за него я не собираюсь, хотя ты прав: потерять его я не хочу, пусть, даже, он и груб со мною бывает. Ты же знаешь: понравится сатана… И все же… Не его боюсь я потерять, а свободу. Доходит до тебя? Независимость. Этого я не хочу!

На этот раз Ванюшка ответил быстро, не раздумывая:

— Знаешь, Юля, все равно, как ни упрямься, верх над мальчишкой взять трудно…

Прочитав эти строки, Алексей наложил на них свою резолюцию, крупными, какими-то мускулистыми буквами, синими чернилами (Юлия писала фиолетовыми), начертал: НЕ ВЗЯТЬ! Словно увесистым своим кулаком мне пригрозил.

Я возразила Ваньке грустным голосом:

— Знаю я все это. Очень трудно. Мне этого и не надо. Мне и не понравился бы такой, какой веревки из себя вить позволяет. Не этого хочу. Хочу равенства, а если я ему признаюсь первая, едва ли это равенство сохранится. К тому же эх, Ваня…

— Что?