— Пишет она тебе или нет? — спросила я, но сразу же пожалела, что задала этот вопрос. Однако исправить ошибку было ведь нельзя. Слово же не воробей! Иван принялся что-то искать под цветочными подставками. Мы оба с ним ужасно волновались. Радио пело про чью-то несчастную любовь. Боже мой, на Ваньку страшно было смотреть. Он судорожно перебирал предметы, лежавшие на столе. Я ждала ответа, боялась, что он сейчас даст почитать какое-нибудь письмо от далекой девушки, в котором она сообщает о трагедии, постигшей ее недавно. И каково же было мое удивление, когда он наконец нашел то, что искал: пачку сигарет. Закуривая, сказал, как отрезал:

— Об этом позволь думать мне!

Я была ошеломлена. Признаться, иного ответа и не ждала. Это девчонки, когда им плохо, сетуют на свою судьбу, жалуются всем подряд, а мальчишки страдают молча. И все же не думала, что Ванька может так резко изменить тон, разговаривая со мной. Опустив голову, сказала с упреком:

— Эх, Иван, я к тебе, как к родному, а ты… Ну да ладно. Не стоит об этом распространяться. — Я не прочь была бы к этим словам еще кое-что добавить, высказать просьбу, чтобы Ванька впредь был со мною повежливее, но, опасаясь, как бы он еще раз не сорвался, прикусила язычок. Ясно было, как день: я нечаянно посыпала ему соль на рану своим бестактным вопросом. И не следовало обижаться, что он воспротивился этому. Опустив голову еще ниже, я помалкивала. Взглянув на товарища исподлобья, увидела, что он курит и, посматривая искоса в мою сторону, слегка улыбается какой-то странной, загадочной улыбкой. Когда же я в упор на него посмотрела, он перестал улыбаться и отвернулся к окну. Чувствовалось: он испытывает какую-то неловкость. Я тоже была, что называется, не в своей тарелке. Чтобы ослабить напряжение, сковавшее и меня, и Ваньку, я снова попыталась завязать разговор на тему, не касающуюся нас с ним.