Фалькон тряхнул головой, гоня прочь дикие мысли, никак не вязавшиеся с его профессиональной невозмутимостью. Он отступил на несколько шагов, чтобы увидеть окровавленное лицо спереди, вернее чуть сбоку, так как бар с водруженным на него телевизором был подвезен вплотную к коленям покойника, и в этот момент Хавьер Фалькон впервые в жизни почувствовал, что тело его не слушается. Ноги отказывались сгибаться. Все двигательные импульсы вязли в ватном комке страха, застрявшем у него в солнечном сплетении. Решив внять совету судебного следователя, он выглянул в окно. Яркость апрельского утра напомнила ему о том, как надоело ему кутаться во все темное и как опостылела ему долгая унылая зима с бесконечными дождями. Дождей пролилось столько, что даже он заметил, как разрослись городские сады, затмив буйством зелени джунгли, а богатством красок — роскошную ботаническую выставку. Он посмотрел вниз, на площадь Ферии, которая через две недели превратится в «шатровую» Севилью, заставленную всевозможными casetas, или палатками, для недельного обжорства, пьянки и испанских плясок до упаду. Он глубоко вздохнул и наклонился к лицу Рауля Хименеса.

Эту жуткую иллюзию, будто мертвец за ним наблюдает, создавали выкаченные, как у больного базедкой, глазные яблоки. Фалькон взглянул на фотографии. Ни на одной Хименес не был пучеглазым. Так в чем же дело?.. Все части лица у него сместились, как детали машин, одна из которых въехала в другую сзади. Обнажились белки глаз. Щеки и скулы в потеках крови. На подбородке темные сгустки. А это что такое? Что это за изящные штучки на пластроне его рубашки? Лепестки. Четыре штуки. И какие! Роскошные, экзотические, мясистые, как у орхидей, с красивой опушкой, напоминающей реснички мухоловки. Но лепестки… здесь?

Фалькон отшатнулся и полетел назад через телевизионный шнур, пропахав каблуками край ковра и паркет. Вилка выскочила из розетки, а он продолжил движение на локтях и пятках, пока не врезался в стену, у которой и застыл в прострации: ноги раскинуты, бедра подергиваются, ботинки съехали с пяток.