Это было очень необычно – регресс к пиктограммам в городе, где дозволяется практически все. Был случай, когда в метро маленькая девочка спросила своего отца, что бы ему захотелось взять с собой на луну, если бы разрешалось выбрать только одну-единственную вещь. Не знаю, сказал отец, а ты? Рождество, сказала она, а ты? Ладно, сказал он, может быть, душ? Или лучше мне взять велосипед? он все никак не мог выбрать. А потом на него снизошло, и все смогли увидеть это, потому что то же самое было у всех на уме, его глаза подернулись влагой, он открыл рот, переполненный плохими зубами, но в самую последнюю секунду взял себя под контроль и, к великому облегчению своих спутников по вагону, оставил вместо этого повисшее молчание, прозрачный саван, накрывший невидимый пробел вакуума, который уже было распахнулся, чтобы восприять его нагие, бесстыдные слова.

Чтобы заслужить право на подлинную историю любви, всё это должно быть несчастно и бесперспективно. Если кончается тем, что любовники объединяются в супружестве и живут счастливо, как свиньи в навозе, то получится запись гражданского состояния, а не любовная история. Сказание про Йозефа содержит очень немного блаженства. Достигло оно своего пика в тот день, когда Йозеф открыл свою кассу, выгреб оттуда всю наличность и бросил ее в карманы своего белого, запачканного кровью фартука. Он затолкал себе под ремень пару из своих тяжело-надежных рабочих ножей и покинул лавку, выглядя мрачным и отчаявшимся. Никто из клиентов не пожаловался: слишком долго ждали они второго акта.

В окровавленной своей одежде, вооруженный двумя страшными клинками, весь взмыленный от бега, Йозеф не выглядел, как рядовой клиент, когда входил в сомнительное заведение. Охрана не осмелилась препятствовать. Одновременно чудовищный и смехотворный, с одним из ножей в руке, он остановился посредине зала, тяжело дыша, нить слюны, свисающая изо рта, толстая вена, пульсирующая на подбородке, чистая угроза, бомба. Аромат лавандовой воды и шикарный интерьер – розовый свет, мясного цвета стены и поросячьего колера обивка мягкой мебели – все это подействовало, впрочем, мгновенно, как транквилизатор. Йозеф повернулся к белолицей мадам с накладными ресницами – хрупкая фарфоровая кукла, которая стояла, как статуя, держа телефонную трубку, готовая вызвать полицию – и показал ей жестом положить. Она положила. Что должно было случиться дальше?