Но отец и братья украшали себя множеством золотых подвесок, браслетов на запястьях и лодыжках, так что голыми не казались. Однако пришелец выглядел таким же утомленным, как отец и братья, а когда он отвернулся, надевая другую, принесенную с собою тунику, она увидела на его спине рубцы от ударов бичом; некоторые еще кровоточили, другие уже затянулись, подсохли. Он натянул через голову длинную, мешком, бурую рубаху, и она опять с трудом подавила крик: такие рубахи-мешки носили скальные люди. Он стоял перед нею, подпоясываясь тряпицею такого же буро-коричневого цвета. Стоял, пристально глядя на нее, а потом перевел взгляд на ее брата. Как будто почуяв взгляд, мальчик поднял голову и взвыл; так собака воет на луну. Она снова зажала брату рот, не той рукой, ладонь которой он уже прокусил до крови, а другой, неповрежденной. И прошептала:

— Не бойся, это не тот человек, это его брат. Это не злой дядька.

Но тело малыша по-прежнему дрожало, и она испугалась, как бы с ним не случился припадок… Вдруг он умрет! Она повернула голову мальчика к себе, уткнула его носом в свое плечо, обняла обеими руками.

Долго, не один день, они оба, она и брат, находились у себя дома, в одной и той же комнате, и тот, другой, злой дядька, похожий на этого, их допрашивал. В комнате были и еще люди, все в длинных черно-красных туниках. Она и брат находились в центре внимания. Все глазели на них, но вопросы задавал лишь этот, злой, физиономия которого въелась ей в память и все еще жгла сознание. Она усиленно заморгала, чтобы прогнать лицо обидчика и увидеть лицо того человека, в котором она почувствовала друга. Злой задавал вопросы снова и снова, расспрашивал о семье, о ближайших родственниках. Сначала она отвечала, потому что не знала, что перед ней враг. Но потом злой дядька схватил кнут и пригрозил вздуть их обоих, если не будут отвечать как следует.