Протиснувшись в машину окончательно, они кое-как, с трудом, пыхтя и ненавидя друг друга, расползлись по сиденьям: Петро " на водительское, Пал Игнатич - рядом, и чтобы не выносить сор наружу, затянули дверцы стеклами. - Ведь у нас же один отец, - заговорил Пал Игнатич с несказанно горькой обидой. - Ведь мы же с тобой... Я тебе всегда доверял... Я же... А ты... Да ведь за такое тебя... Неужели ты?.. Ведь за это... - Он опять постепенно взвинтил себя, растравил до налета: - Ах ты, говно! Говно ты, Петро! - И он по-бабьи вцепился клешнями в волосы, в серого, крысиного цвета шевелюру Петро и потянул в беспощадном порыве. - А-а-а!!! - завопил Петро. - Опусти! Чего ты? А-а-а!!! Больно! А Пал Игнатич словно бы поднимал тяжеленную ношу - тянул что есть мочи на себя и чуть вверх братову голову, не чувствуя боли от царапов и тычков, которыми оборонялся Петро. Лицо Петро выражало одновременно и дикое страдание, и лютую, острейшую ненависть: - Отпусти! Чего ты? Нужна мне твоя... Ну ее на хрен, дуру... Чего ты за нее? Она... - выкрикивал Петро, на мгновения превозмогая боль, на мгновения отрывая о себя нестерпимые пальцы-пиявки брата. - Она... Она тебя всю жизнь... Всегда рога ставила... Она вон и с Решковским уже тыщу лет спит... Пальцы Пал Игнатича сразу же, в один момент, ослабли, серые пряди волос стали проскальзывать между ними, и вскоре всклоченная голова Петро освободилась. - Врешь... Не может быть... - тихо, почти безголосо произнес Пал Игнатич и вонзился испытующим взглядом в маленькие глазки брата. - Может - не может, - сердито пробурчал Петро, оправлял свою встрепанную наружность. - Все, кроме тебя, знают. За вами и квартиру трехкомнатную оставили только потому, что она с ним...