В таком отключенном положении он просидел, однако, недолго: чуть спустя он увидел перед собой босые ноги сына с широкими и, казалось, тоже накаченными ступнями; он поднял голову и ослабил руки, сжимавшие лопухи ушей - догадался, что сын Коля вернулся, чтобы что-то сказать, или спросить, или попросить о чем-то. - Ты вот чего, папаня, - начал Коля, угрюмо и неохотно, с видом человека, которого объяснение удручает, но никуда не денешься. - Там мать... Ты ее не обижай. Понял? - Нехорошие нотки звучали в голосе сына, да и оскал его Пал Игнатичу показался вызывающим. - Молод еще меня учить! Молод! - вдруг взвился он, вскакивая с дивана. - И не твоего ума это дело! Не суйся! Поднимай свою штангу и не суйся! Но на этот раз Коля вместо штанги Коля предпочел поднять "папаню": все с тем же недружелюбным оскалом он молча и спокойно положил ему руки на плечи и вдруг резко, молниеносно, - Пал Игнатич и сообразить-то ничего не успел, - рванул его к себе, потом немного в сторону, крутанул боком и стремительно переметнул через бедро, так что у Пал Игнатича даже тапки подлетели к люстре. Вспышка в глазах, пересечка дыхания от захвата при борцовском приеме, - все кости громыхнули разом, заверещали пружины дивана, - а дальше... а дальше и Пал Игнатич, и диван, казалось, оба задохнулись и обмерли от неожиданности. - Не обижай мать, папаня. Понял? - упрямо и назидательно повторил Коля; постоял немного, вроде бы собираясь сказать что-то подкрепительное, но, не найдя подходящих слов, повернулся и не спеша, покачиваясь всей своей мускулистой, здоровенной фигурой, удалился из комнаты. Пал Игнатич некоторое время лежал неподвижно, бессмысленно, с застопоренными, бездействующими извилинами мозга и остановившимся, пустым взглядом; только сердце у него билось сильно и на глаза наплывала водянистая муть слез, которые перехватили и горло. И не было на земле более жалкого, более несчастного человека, чем Пал Игнатич. Чуть погодя он отвернулся к стене, к диванной спинке, и прикрыл голову рукой, как будто сверху его могли ударить.