Мистер Брук принялся за остатки бренди. И медленно, уже ближе к полуночи, к нему пришло более глубокое понимание. Ложь Мадам Жиленски объяснялась бесхитростно и безрадостно. Всю жизнь напролет Мадам Жиленски работала – то у рояля, то в классе, то за столом, сочиняя свои прекрасные и необъятные двенадцать симфоний. Дни и ночи монотонного, изнуряющего труда, отнимающего все душевные силы, не оставляли места на остальное. Как и полагается человеку, она страдала и пыталась всеми возможными способами заполнить этот пробел. И если после вечера, проведенного за библиотечным столом, она заявляла, что провела время за игрой в карты, то выходило, будто ей удалось совершить и то и другое. Через свою ложь она жила дважды. Тот лоскуток на ткани ее существования, что не был отдан работе, становился благодаря лжи в два раза больше, и потрепанная бахрома личной жизни смотрелась веселей.

Мистер Брук смотрел в огонь, и ему вспомнилось лицо Мадам Жиленски – суровое лицо, с усталостью в темных глазах и такими дисциплинированными, деликатными губами. Он отметил, что у него потеплело в груди, и появилось чувство жалости, жажда заступиться и пронизывающее понимание. На какое‑то время он очутился в состоянии приятного замешательства.

Но вот пришел час чистить зубы и облачаться в пижаму. Ему нужно было оставаться практичным. И что в конце концов прояснилось? Француз, поляк с пикколо, Багдад? А дети — Зигмунд, Борис, и Самми – кем они были? Были ли они в самом деле ее детьми, или же она просто подобрала их где‑то в своих странствиях? Мистер Брук отполировал очки и положил их на столик у кровати. Они должны немедленно прийти к взаимопониманию. В противном случае, в департаменте будет создана крайне проблематичная ситуация. Часы показывали два часа ночи. Он выглянул из окна и увидел, что свет в рабочей комнате мадам Жиленски все еще был включен. Забравшись в постель, мистер Брук корчил страшные рожи, пытаясь придумать, что же сказать завтра.