Не слушается язык, и в горле пересохло. - Тов... товарищ голова. - еле выдавил я из себя. А он отворачивается и улыбается. - Батьку! - обращаюсь я к отцу. Он даже глаз не подымает - Люди добрые! - с надеждой смотрю в зал. - За что?.. За что такое наказание? А в зале тишина, слышно даже, как дед Мусий сопит в усы. Вижу, опустил голову Степан, блестят слезы на глазах у Василинки. На галерке онемели ребята. - Я же комсомолец! - хватаюсь за последнюю соломинку. - Выкинуть тебя из комсомола! - подпрыгнул на месте дед Мусий. - Ну, были промашки, - оправдываюсь. - Глупости были... Так я ж исправлюсь! С места этого не сойти мне - исправлюсь! Клянусь вам, что в армии... - Дурака будешь валять! - выкрикивает Микола, но тут же на него почему-то цыкает Мусий. - Товарищ голова! - обращаюсь к президиуму. - Поверьте!.. Что хотите со мной делайте, только не... - Ты людям, людям говори! - голова указывает на притихший зал. Но как тут говорить, раз слезы душат меня? - Никогда дурного обо мне не услышите, - уже шепотом произношу я и умолкаю. С трудом поднимаю глаза и с надеждой смотрю на голову колхоза. Улыбается, замечаю - Ну как, товарищи? - спрашивает он у собрания. - Поверим? И вдруг собрание в один голос отвечает: - Поверим!.. Только дед Мусий добавил: - Сбрешет, пусть в село не возвращается. Выгоним! Так и посчастливилось уехать мне на службу в армию. А вот с Марусей помириться так и не удалось.

НА ПОРОГЕ СЛУЖБЫ

Верно говорят: в дороге первую половину пути думаешь о местах, которые покинул, а вторую - о тех, куда едешь, о делах предстоящих, о встречах и заботах. Так и я - Максим Перепелица. Четвертый день везет нас воинский эшелон. В какой город едем и как долго ехать будем - никому не известно. Знаю, что в армию, а остальное меня мало заботит. Все о Яблонивке своей вспоминаю, о том, как провожали нас из села... Стояло утро - ясное, свежее. По голубому океану неба плыла куда-то серебристая паутина. А на душе у меня было грустно.