Береза как береза, и листья на ней зеленые, и война еще не кончена, и от мужа второй год писем нет. Все говорят: пропал без вести — не окончательно погиб. А что это значит—не окончательно? Спрашивала у многих — отвечают уклончиво. Пришел из госпиталя сосед, агроном Гаврила Семенович, без ноги. Его спросила.

— А бес его разберет, что это значит, — ответил он, — может быть, еще и вернется… Ты, в общем, не отчаивайся.

Вот так и жила с ребятами и не знала, что теперь делать: плакать или подождать.

Сидя под березой, Анисья задремала. Проснулась, а у калитки Елена Кленова в черном платке, надвинутом низко на глаза.

Она глухо спросила:

— Не спишь, подружка?

Она села рядом с Анисьей. Черный платок, скрывавший лицо, делал ее похожей на измученную длинным перелетом большую птицу.

Вчера Кленова получила похоронную, но никто не видел ее слез, и никому она ни слова не сказала, не пожаловалась.

Сидели молча, слушая, как на березе позванивают серебряные листочки.

Анисья предложила:

— Давай поплачем…

— Подожди, — ответила Елена, — ты еще ничего не знаешь.

— Все знаю.

— Про моего ты все знаешь. А про своего?

— Что ты про моего знаешь? Что?

— Ох, как и сказать-то!..

— Убит?

— Живой.

— Так что?

Елена, трудно выговаривая слова, спросила:

— Помнишь, ты сказала: не нам их судить. Все солдаты — все заступники?

— Помню…

— А вышло не то.

— Говори все, — потребовала Анисья.

Елена откинула платок, словно стало нестерпимо от зноя, сжигающего ее. И в самом деле, лицо ее потемнело и глаза провалились в черных впадинах, как будто опаленных огнем.

— Давно я про твоего узнала. Зимой еще. Муж мне написал. А я все думала, как тебе сказать. Да так и не придумала. А вот он приказывает все тебе сказать. А я все не знаю, как. А теперь его приказа я не могу ослушаться. Вот, читай сама…