В Париже я живу у человека, настоящего имени которого не знаю. На самом деле знаю, но не показываю этого. Пьер однажды опростоволосился. Он улетал из Питера. Я его провожал. На чемодане Пьера болталась бирка с его настоящей фамилией. Я сделал вид, что ничего не заметил. Пьер? Пусть будет Пьером. Какая мне разница.

И только Арлетт представляется своими именем и фамилией. Она же – лицо Lutte Ouvriere. Вместе с Арлетт и группой товарищей из Lutte Ouvriere, куда, естественно входил мой куратор Пьер, я ездил на предвыборный митинг на запад Франции, в Бретань, в портовый городок Сен-Лазар, что на берегу Атлантического океана. Ехали мы на скоростном поезде.

- Что будешь пить, Саша? – спросил меня один из спутников Арлетт (для активистов Lutte Ouvriere я был Сашей, так меня представил Пьер).

Я попросил сок.

- А почему не водку? – сострил француз.

- Потому что я не совсем русский, - ответил я. – Неужели незаметно?

- О, да, ты – настоящий корсиканец! – парировал тот и добро улыбнулся.

В Сен-Лазар Арлетт приехала для того, поддержать на местных выборах кандидата от Lutte Ouvriere, ей тоже оказалась женщина средних лет, тоже служащая. Встреча с избирателями проходила в клубе судостроительного дока.

Речь Арлетт меня поразила, точнее не сама речь, а ее эффект. Это была хрестоматийная речь коммуниста. Она обличала пороки капитализма, говорила, что его необходимо заменить другой социальной системой, справедливой, и что это по силам сделать только рабочим. Ее внимательно слушали. Простые люди, французские провинциалы. В России в это время Арлетт подняли бы на смех, нашим интеллигентским обывателям мозги промыли, убедили, что коммунизм – это утопия, кровь, диктатура.