"Идеально! – говорил герцог Луиджи, ладонью подхлопывая подбородок сына кверху. – Угол наклона линии профиля к горизонту, мой мальчик, равен углу наклона вашей могучей груди. Запомните: сначала выправка, потом мужество, после – ум".

Артиллерийское прошлое генерала австрийской армии не давало герцогу Луиджи покоя.

Читатель легко догадается, что через полчаса оба юных графа уже с трудом сдерживали проявления взаимной симпатии – вопреки тайным проискам мировых сверхдержав.

На следующий день молодые люди перешли на "ты".

Дмитрий Михалыч принялся выбирать дом в Валетте, но, словно по команде, все вдруг оказались проданы.

– Как же продано, когда вот у вас написано "Por vendere"? – удивлялся Волконский.

Дисциплина в российских департаментах повелевала слепо верить написанному.

– Продано, ваша светлость. Буквально сегодня и продано. – хозяева услужливо сияли, как бляхи петербургских околоточных. – Вот если бы вчера… – и жуликовато стреляли глазами в рыцаря, хмуро молчавшего сбоку от покупателя.

А на улочке Святого Захария один лысый, в смертельном жабо, оглядел Волконского с ног до головы и жизнерадостно сказал:

– Не продам!

– То есть как? – удивился Волконский. – Вот же написано…

Лысый покосился на Джулио, на орденский крестик под воротником камзола и промурлыкал:

– А почему я должен вам его продавать? Я и сам еще поживу.

Волконский беспомощно посмотрел на Литту, Джулио пожал плечами. "Частная собственность", – хотел было пояснить Джулио. "Диктатура", – в свою очередь хотел определить Волконский.

– Молчи, рыцарь! – сказал Дмитрий Михайлович. – Не вздумай ничего говорить. Прежде всего – дисциплина! А ты, – он обернулся к жабо, – поживи-поживи. Недолго осталось…

Поехали в Мдину – древнюю столицу в центре острова, оплот мальтийской знати.

– Рабат, – коротко бросил Литта кучеру.

Мдина сидела на сопке как беременная львица – такая же желтая, элегантная и основательная. Только голову ее – купол огромного собора – покрывала кардинальская красная шапочка.