Золнера я знал очень давно, но не скажу, что мы были близко знакомы. Он не принадлежал к тем людям, с которыми моментально сходишься. Он просто жил на своей апачской rancheria — уже это выделяло его в особую категорию людей. Вообще-то он был общительным, но мало кто из белых с ним водил дружбу — говорили, что он все время пьет и никогда не работает. Может быть, они просто завидовали. Золнер был белым, который добровольно превратился в индейца. Полностью. Это и было причиной того, что он считался аутсайдером.

Его сын, Микки Второй (или Микки Сегундо, как его все звали), стоял рядом, держась за стремя и смотрел на всё происходящее с изумлением. Он вцепился в стремена, словно намереваясь никогда не выпускать их из рук. И это был первый раз в моей жизни — и единственный — когда я видел Микки Сегундо без его вечной улыбки.

— Мистер Маккей, — сказал я скотоводу, который стоял, засунув руки в карманы, — боюсь, что вынужден попросить вас отпустить этого человека. Он находится под юрисдикцией Бюро по делам индейцев и его судьбу должен решить суд.

Маккей промолчал, но вот Боуи Эллисон, его надсмотрщик, расхохотался и ответил:

— Ну, да, есть чего бояться.

Там также стоял Дольф Беттцингер, со своими братьями, Кирком и Слимом. Они были наемными стрелками и обычно держались рядом с Маккеем. Они, в отличие от Эллисона, не засмеялись.

Кроме того, там еще в общей сложности было восемь или десять человек. Некоторых я знал — ковбои, работавшие на Маккея. Они молча стояли, некоторых держали в руках дробовики или револьверы. У них у всех не было и ни тени сомнения, как надо поступать с конокрадами.

— Тудишишн сказал, что Микки не крал твою лошадь. Эти люди, говорят, что он был дома всю ночь и большую часть утра — до того как Тудишишн приехал, и Микки пришёл с ним поболтать, — я показал на группу апачей, стоявшую рядом и они согласно закивали.

— Мистер, — сказал Маккей, — я нашёл свою лошадь у лачуги этого человека. Если вы сумеете оспорить этот факт, то я поцелую в задницу каждого апача в округе.