Иветта. Они не согласятся. Одноглазый торопит, боится, все время оглядывается. Может, лучше дать им все двести?

Мамаша Кураж (в отчаянии.) Не могу я! Тридцать лет я маюсь. Дочке двадцать пять, и все не замужем. Должна я и об ней подумать. Не души ты меня, я знаю, что делаю. Скажи: сто двадцать, или ничего не выйдет.

Иветта. Ну, как знаете. (Быстро уходит.)

Мамаша Кураж (не глядя ни на священника, ни на Катрин, садится рядом с дочерью и принимается чистить ножи). Не побейте стаканы, они теперь не наши. Смотри, осторожней, не порежься! Швейцарец вернется, я дам и две сотни, если на то пойдет. Никуда твой брат не денется. На восемьдесят гульденов наберем лоток товару и начнем все сначала. Что ж, и не такие горшки об нашу голову ломались.

Священник. Сказано: велика милость господня.

Мамаша Кураж. Насухо надо вытирать!

Молча чистят ножи. Внезапно Катрин вскакивает и, рыдая, убегает за фургон.

Иветта (вбегает). Они не согласны. Я вас предупреждала. Одноглазый уже уходить хочет, говорит, толку, видно, не будет. Говорит, каждую минуту могут в барабан ударить - тогда, значит, уже казнь. Я до ста пятидесяти дошла, он и слушать не желает. Еле-еле я его упросила дождаться, пока я последний раз с вами поговорю.

Мамаша Кураж. Скажи ему, даю две сотни. Беги!

Иветта убегает. Молчание. Священник перестал вытирать стаканы.

Боюсь, слишком долго я торговалась.

Издалека доносится барабанная дробь. Священник встает и уходит. Мамаша Кураж продолжает сидеть. Темнеет. Барабанная дробь прекращается. Снова светлеет.

Мамаша Кураж сидит в той же позе.

Иветта (входит, очень бледная). Ну вот вам! Доторговались! Фургон ваш при вас останется.