Следы копыт на траве давно побледнели, а Корней все курит и думает о Зосиме: «В кого, в самом деле, он вышел такой?»

Глаза у Зосимы карие, волосы густые, черные, курчавые. Чужое это, чужое…

Корней перебирает в уме родных и родичей Аграфепы и своих: отца ее и своего, мать свою и ее, дедов, бабок, сестер, братьев, дядей, теток, — все русые, открытые, ясноглазые. И Онуфрий такой. А вот Зосима не такой-он упрямый, он говорит меньше, чем надо, он прищуривает глаза, прищелкивает языком, и слова выходят у него какие-то такие…

Корней в раздражении плюет на свою руку и идет в шалаш. Там душно, там блохи, но ему хочется быть дальше от Зосимы. Он укрывается, глядит в звездный сверху и белесый снизу вход в шалаш, но звезд не видит.

— Ты чего ворочаешься? — доносится голос Зосимы.

— Объездчик сон прогнал, — отвечает Онуфрий.

— А ты лезь с головою под свитку, закрой глаза, и шепчи: солнце спит, земля спит, и я сплю, — вот и уснешь.

Онуфрий делает, как советует брат, и со смехом говорит из-под свитки:

— И совсем я не сплю.

— А ты про себя шепчи, долго шепчи, тогда уснешь.

Корней шевелится и сердито кричит:

— Ну, вы! Завтра батогом не поднимешь!

Онуфрий глядит на шалаш, тихо встает и на цыпочках бежит к колодцу. В полном ведре отражается клочок неба с месяцем. Онуфрий толкает его и следит, как на воде пляшут блики. Затем становится ногой на зарубку сруба, складывает в трубочку губы и хочет выпить месяц. Тот просвечивает край его уха, серебрит шелковистую щетину у виска и рогом глядит из-за головы. Онуфрий губами касается воды, и серп гребнем запутывается в его волосах.