– Дэнь-два – и марыупольская публыка снова увидит нашего замэчатэльного и нэпревзойденного…

– Черта с два, – покряхтел Дуров. – Кхе-кхе!

Лекарь – жуковатую голову набочок – этак вежливенько:

– Как-с?

– А вот так-с, – сонно отозвался Дуров. – Кворакс. Бре-кекекс.

– Тсс-с… – многозначительно воздел палец составитель микстур. – Он сыпит, мадам… Нэ будем его бэспокоить.

Прикончив остатки рома, удалился на цыпочках, стараясь грузной походкой своей не потревожить якобы уснувшего больного. Но, уже берясь за ручку двери, обернулся к Елене и гулким шепотом повторил:

– Нэ-вэ-ро-ят-на!

Но больной, во-первых, и не думал спать; во-вторых, сапоги  г е р р а  доктора не скрипели – рычали, и не то что живого человека разбудить, а и покойника, пожалуй, могли бы поднять из могилы. И наконец главное: чертовски понравилась сама игра – нелепые реплики из-под одеяла, ошалелое «как-с?» и далее – перст, воздетый многозначительно, – тише, мол, тише, господа, тут ни больше ни меньше, как воскресение из мертвых происходит…

Кхе-кхе.

Нечто вроде этакой шутки Рыжего, дурацкая сценка для заполнения времени между двумя большими номерами программы. Хаханьки да хиханьки, почтеннейшая публика, а номера-то, знаете ли, действительно… если можно так выразиться – гвоздевые.

Да, вот именно: заканчивается жизнь и – как кто-то из великолепных русских писателей сказал – начинается  ж и т и е.

Жизнь, в которой еще так недавно существовал великий артист, смельчак, всему миру известный острослов. И житие – вечная о нем, то есть, память, где к знаменитому имени обязательно будут добавлять: покойный, в бозе почивший, царство ему небесное и прочее, и все, разумеется, в прошедшем времени и с омерзительно постными физиономиями при сем, и занудливыми голосами, в которых – лживая скорбь, а то так и затаенное злорадство или даже ничем не прикрытое, откровенное торжество.