Однако внушительная лестница! Внушительная своей шириной и частыми низкими ступеньками... Не будь такая лестница подмочена кошками, ей бы не помешал ковер - шествовала бы его, Козлова, августейшая особа по красной дорожке с вытканной каймой навстречу нехитрым человечьим утехам.
Но тут он взглянул на часы, очнулся от грез и, все больше и больше волнуясь, начал медленно одолевать холодный камень лестницы. Ковер был забыт. Козлов осторожно потянул ручку тяжеленной двери старого лифта... тот, хорохорясь, как многие старики, жалобно залязгал и завизжал, словно говоря: "Мы еще пошумим!"
В шахте щелкало и пристукивало железом о железо. С присущей лифтам внезапностью кабина вдруг остановилась, и Козлов осторожно шагнул на лестничную площадку.
Перед ним белела дверь. Она просто лучилась белизной - дверь, за которую Козлову нужно попасть.
У него перехватило дыхание. Он одернул куртку, помял копну волос и даже высморкался на всякий случай, дабы впоследствии не прерывать столь низменным действием вечной сказки любви. Подумав о сказке любви, Козлов вспомнил Басилашвили в пошлом водевильчике, закатил глаза и сам себе сказал: "Боже, какая пошлость!" Прыснув в кулак, он уперся пальцем в кнопку звонка.
Послышались быстрые шаги, и дверь стремительно распахнулась. На пороге с видом хозяйки, не успевшей завершить уборку до прихода гостей, стояла невысокая худенькая девчушка с большими, черными и какими-то просящими глазами. В лице ее было нечто заячье.
- Привет, - весело сказала она, - заходи! - И понеслась на кухню. Оттуда донеслось: - Надень тапки - там стоят! Я сейчас...
- Здравствуй, Оля, - на шутливо-философский лад протянул Козлов и неспешно, молодым барином, источая легкий цинизм и жизненную опытность, прошел к вешалке.