Конечно нет - слишком раннее еще утро. Ни души во дворе, чисто. Зато на столе - татарское побоище - вповалку сосиски, рюмки... Нацедила себе Маруся, против всяких правил, остатную рюмочку; зефирчиком закусила и прыг, назад в постель, понежится захотелось. Стала в памяти перебирать мужчин своих, тех главных, что в жизни ей повстречались. Опять о Санечке представила безперспективные картины всякие. Ну, скажите на милость, как до него дотянуться! Как бы хотелось всего лишь дотронуться, ничего больше. Голову его положить бы к себе на колени....

Мечтала с закрытыми глазами, вспоминала. По случаю и папку своего покойного, Петра Нилыча вспомнила. Вот кто её по-настоящему любил-обожал. Все его мысли и разговоры сводились к любимой дочке. Петр Нилыч работал в Органах сменным шофером черного фургона, любовно называнного в народе 'воронком' или (не в том ли секрет данного ей имени) 'Марусей'. Перед уходом на службу отец для укрепления своей памяти обязательно свое заветное слово Д.О.Ч.К.А, по буквицам произносил. Означало это, что надлежит не забыть - Деньги, Очки, Часы, Ключи и, что-то еще на 'А', другое нужное дело. Укладывал в кобуру бутерброд с чесночной колбаской, огурчик, целовал Марусю в обе щечки, и, уходя, ей честь под козырек принимал. Эх, время хорошее было!

Даже мужа своего бывшего, непутевого Аркадия, по-доброму вспомнила. Как тот, юморист невозможный, у них в деревне Крюково на речке дурачился. Учил рыболовить известным манером 'на сухую корочку'. Вставлял сухарик себе в одно место, куда следует, приспускал штаны и - в воду на карачки садился. Ждал, чтоб рыбка клюнула корочку и чтобы сразу вскочить, быстренько завязать рыбку в кальсонаx.

Хорошо было в деревне. Тёпло. Сизым вечером через поле коровы шли. Лениво отмахивались от слепней хвостами; плюхи за собой роняли. Потом быстрый дождик пыль прибивал, и где-то пели уже в темноте. Где-то щекотала ноздри, аппетитно жарилась картошка, хлипко страдала гармошка, ругань неслась и дурман цветочный...