Только бы не идти домой, где на отцовском столе сложены в коробках радиодетали, валяются бруски олова, клеммы, индикаторы.

В каждой из этих вещей был отец: ощущалась теплота его рук, виделись его глаза, прищуренные от дыма папиросы, которую он всегда держал в углу рта. Увлекшись работой, отец не замечал, как папироса гасла. Тогда он ее прикуривал от горячего паяльника и вновь щурился.

У отца была любимая пепельница — высокая консервная банка, в которую мама бросала на кухне горелые спички.

Мама сердилась на отца, что он таскает банку в комнаты. Покупала нарядные фарфоровые пепельницы, но отец оставался к ним равнодушным и снова приносил из кухни консервную банку, потому что на нее удобно было класть паяльник.

Вот и теперь на этой банке долгие дни лежал паяльник.

Над столом отца возвышается самодельный барометр. Стрелка барометра летом и зимой показывает на «великую сушь». Отец изредка стучал по барометру пальцем, пытался передвинуть стрелку, но барометр стрелку не передвигал и продолжал настаивать на «великой суши».

В ванной комнате на гвозде висит щиток для шаринофона из толстой фанеры, которую отец оклеил грушей, протер пемзой и приготовил для полировки.

Отец умер, а вещи отца не хотели умирать! Они продолжали жить, и это было самым страшным. Поэтому Леня и не спешил из школы домой.

А мать была вся в хлопотах. Она готовила еду, убирала квартиру, стирала белье, гладила. Продолжала беречь Леню от повседневных забот, из которых слагается жизнь. Лишь бы он почувствовал, что по-прежнему все устойчиво и спокойно и что его забота остается такой же, как и при отце, — сдавать экзамены из класса в класс.

Леня понимал, что он теперь должен помогать матери, быть с ней внимательным, но пока не мог ничего с собой поделать. Дом, в котором не было отца, не было человека, которого он так любил, стал для него тягостным, гнетущим своей тишиной.

Часто наведывалась Даша. Рассказывала маме содержание новых кинофильмов или учила маму вышивать японской штопкой.