Это Семенов сразу разглядел: в людях он разбирался отлично.

Как и следовало ожидать, разговор свой Кузьма Сысоич начал с предметов, к делу не относящихся: расспросил про международное положение, поинтересовался, на каких фронтах Семенов воевал, и в каком он состоит звании, и есть ли у него семья.

Разговаривая, он повернул к своему собеседнику навек загорелое, обветренное лицо с круглой, татарской, аккуратно подстриженной бородой. Под старым, хорошо заплатанным на локтях коричневым пиджаком старая же солдатская гимнастерка, заправленная в брюки мешочного холста. Ухоженный старик, домовитый. И рассуждения его тоже были аккуратные, хозяйственные, особенно когда разговор пошел о заводских делах.

— Это вы правильно отметили: завод за весь период, пока не было немцев, план выполнял. А потом, как нашу местность освободили, силы отдавали на восстановление, зная переживаемое время. Однако и у народа на силы свой лимит.

— Это как же? — спросил Семенов.

Словно бы и не отвечая на этот вопрос, Кузьма Сысоич неторопливо проговорил:

— Директор, самый даже расторопный, народом силен. Это надо учитывать.

Конечно, он знал, что везет нового директора, что со старым ему больше не работать, а значит, можно говорить все без опаски, открыто. Но говорил он, не столько осуждая старого директора, сколько поучая нового. Семенов хотя и разгадал нехитрый этот маневр, но слушал, однако, внимательно. Ему и самому интересно знать, чего же там, на заводе, от него ждут.

— Он как прибыл к нам, так сразу и заорал. Война была, так слушались и все выполняли, а теперь чего же орать-то? Теперь нормально поговорить можно. Привык народ к его ору, приспособился, притерпелся и уже не отзывается. А он другого языка не знает, кроме крикливого. Пугать мастер, да никто его не боится. Особенно которые фронтовики, а также инвалиды. Попробуй на такого замахнись. Он те так отмахнется, что и не устоишь. Вот дело-то у нас и не пошло.