— Слава Иисусу Христу! — произнес дядя на латыни.

— Во веки веков! Аминь, — ответил Джованни, голос его заметно дрожал.

Дядя сделал ему знак подойти, Джованни повиновался, поцеловал протянутую ему руку.

— Не вздумай меня спрашивать про мое здоровье и прочую чепуху, которая тебя вовсе не интересует, — строго сказал дядя все так же на латыни, благородном языке ученых людей.

Джованни замер в почтительной позе, опустив голову, словно его обвиняли в чем-то.

— Так вот, — продолжал дядя, с довольным видом оглядывая смиренного сына своей сестры, — я получил твое письмо. Немного позже, чем оно того заслуживало, но, как бы то ни было, я сразу же принял решение заняться твоей судьбою… Только этот проклятый Барбаросса как раз запер нас всех в Вероне, прямо что твоих мышей в мышеловке… Ладно, Бог ему судья. Сколько тебе лет?

— Около двадцати, я полагаю, — пробормотал Джованни.

— Я спрашивал у твоей матери, она говорит, ты родился, считай, лет пять прошло с того времени как мерзостные немцы разрушили Милан… О, наша многострадальная отчизна! — дядя всхлипнул и тут же продолжал как ни в чем не бывало. — Искал я письмо от твоего отца покойника, царствие ему небесное! — дядя перекрестился.

— Аминь, — Джованни перекрестился тоже.

— Не нашел. Тогда ведь какие времена-то были, это ведь аккурат тот год получается, когда, не стерпев великих и ужасных оскорблений от нечестивца Барбароссы, притащившего в базилику Святого Петра бесстыдного лжепапу, мы наконец объединились в священной войне против такой тирании. Я все время был в разъездах, хлопотал, примирял… Веронская лига поклялась в верности Кремонской… Ах, ничего не помогает, сколько живу, все мы страдаем от этих немцев. Доколе, Господи, будешь ты лишать нас многогрешных своей милости?! — дядя опять всхлипнул и продолжал. — Ну так девятнадцать получается, маловато, — дядя покачал головой, отхлебнул из своего забытого кубка. — Однако, милый мой, ты тут в школе давно, чего только не наслушался.