Он уже заканчивал писать заключение, как вдруг в салон ввалился бригадир. Севастьяныч плюхнулся на сиденье и сипло сказал:

— А на столе, между прочим, писать удобнее.

— Спасибо, я здесь… — ответил Вадим, не подняв головы. — Мне, между прочим, осталось немного.

Сопение Севастьяныча мешало сосредоточиться. Буквально усилием воли Вадим подавил в себе раздражение. “А ладно, — подумал он. — Пусть сидит, лишь бы помалкивал.”

Рука бригадира легла поверх аккуратно разложенных диаграмм.

— Ты что?! — Вадим даже привстал. — Лишнего выпил?!

Еще мгновение — и он добавил бы к этому несколько яростных слов о свинстве, о пьяных прохвостах, которые…

Глаза бригадира смотрели прямо, не мигая. Зрачки глубокие, будто отверстия винтовочных стволов, и пугающе пристальные.

— Ну выпил, — словно о чем-то другом, постороннем, спокойно сказал Севастьяныч. — Мало выпил, хмель меня не берет. Да дело не в этом… Уголовник, думал?

Вадим молчал. Ситуация была глупейшей, и он не знал, как себя вести.

— Пацаненок, — сказал Севастьяныч, закуривая. — Я тоже был таким пацаненком, когда в сорок третьем тонул в белорусских болотах. Вот так вот…

“Ага, — подумал Вадим. — Восемнадцать дотов подорвал, кровь мешками проливал. Водку выпил — оправдаться надо”.

— Дети есть? — спросил Севастьяныч.

— Нет, — резко ответил Вадим. — Не женат…

— То-то. А у меня сын был. И жена… Анна Прокофьевна. Повесили… А сына убили… Прикладом в голову.

Вадим насупился. Бесцельно погонял движок по шкалам линейки, спросил:

— За что?

Севастьяныч оторвал зубами половину размокшего папиросного мундштука, сплюнул.

— Да ни за что. Аннушка наша связная была… А сына вот ни за что. Только ходить научился.

Помолчали.

— А я ничего не знал. Контузило меня, долго валялся. Жалеючи, не рассказывали… Потом, в апреле сорок пятого, вернулся в свою деревушку. Тогда рассказали… Хата моя уцелела: большая хата, от стариков досталась. Вошел я, бросил в угол вещмешок, сел на порог и так весь вечер просидел. Да-а…