Чиркнув спичкой, Севастьяныч зажег новую папиросу.

— Напротив тоже большая хата была, добротная. В той хате жила семья полицая. Того самого, который Аннушку выследил.

— Поймали его?

— Сам пришел. В лесу скрывался. А когда этим бандюгам пообещали жизнь сохранить, если сами выйдут, конечно, он и явился с повинной. Стасиком звали… Знал я его, как облупленного. Соседушка… Ну вот, сижу я, значит, на пороге в темнотище, как в погребе глубоком, остекленел весь. И будто детский голосок: папаня-а-а… Жалобно так. Все у меня внутри перевернулось. Вскочил я — руки, ноги трясутся — я за порог. А на дворе тьма-тьмущая, ни огонька. И словно кто тянет меня к этой хате, соседской.

Свекольников поскреб щетину на подбородке, задумался.

— Что потом было, плохо припоминаю. Хата огнём занялась, сразу со всех сторон, под каждым окном по костру… Стою, смотрю, а на плече топор. Люди подходить стали. Сгрудились сзади меня, молчат и тоже смотрят. Тут какая-то женщина дурным голосом завыла, запричитала: “Дети там, дети!..” И будто мозги она мне прояснила. Кинулся я к двери, кол выбил, в сени запрыгнул. Дыму там!.. Ничего, мальцов повытаскивал. Жена мне его помогла. Живы остались, все пятеро… А старуха сгорела. Мать его, значит…

— А сам он?

Севастьяныч ответил не сразу.

— Сам? Да где-то у нас в Сибири пропал. Может, жив еще. Только я себе так представляю: помер он, соседушка мой… Помер.

В углу завозился и застонал лис. Севастьяныч удивленно шевельнул бровями.

— Это лиса, — сказал Вадим. — Подранок.

— Лиса… Ну ладно, пошел я дизель глушить.

Тяжеловато поднялся Севастьяныч. Прихрамывая, вышел в ночь.