Заметив смущение Лотты, мужчина улыбнулся и снял темные очки, скрывавшие его глаза. Лицо было бледным, испещренным морщинами, но глаза… Глаза его поразили Лотту. Яркие, синие, насмешливые, проницательные и все понимающие глаза. Этот взгляд с архивных фотографий, он не изменился с годами. Сомнений не осталось: перед ней стоял сам бывший штандартенфюрер С С Альфред Науйокс.
— Мне кажется, Вы несколько удивлены, фрау Лотта, — Науйокс улыбнулся, обнажая не по возрасту ровные белые зубы. — Вы, наверное, представляли, что все эти сорок с лишним лет я брожу здесь, вокруг Рейхстага, в черной фуражке и с непроницаемым лицом мертвеца, как призрак Третьего рейха? А за мной шлейфом тянется пронзительный лай овчарок, дымят грубы крематориев, лязгают затворы «шмайсеров»… Если бы это было так, я бы давно находился даже не в тюрьме — в психиатрической клинике. Время изменилось, фрау Лотта. И мы изменились. Но чтобы у Вас не было сомнений, позвольте представиться: да, я тот, кого Вы ждете. Я — Альфред Науйокс, — и, читая глубокую растерянность Лотты на ее лице, продолжил, — да, я тот, кто, устроив провокацию в Гляйвице, развязал Вторую мировую войну. Тот, кто убил Гейдриха, или, точнее, сделал все, чтобы это произошло, тот, кто участвовал в нашумевшем похищении в Венло. Я, кажется, все перечислил? — он прищурился. — Нет, забыл. Я тот, кого сорок лет никто не видел. Вот теперь — все. Как видите, я тоже читаю прессу и знаю, что обо мне пишут. Надеюсь, Вы выполнили наш уговор, и меня прямо отсюда, от Рейхстага, не заберет полиция? Впрочем, это было бы бесполезно.