Музыка не давала думать ни о чем другом, кроме того, что происходило сейчас на высоком правом берегу Анадырского лимана. Мария Тэгрынэ взглянула на мыс Обсервации, и ей вдруг показалось, что левый берег приблизился. Впечатление было таким реальным, что она в тревоге оглянулась, ища Ходакова, но тот уже поднимался на специально построенную по этому случаю трибуну. И тут пришла догадка: оба берега высоки, человек, стоящий здесь, видит лишь небольшую часть водного пространства — остальная закрыта отвесным обрывом, отсюда и возникает такая аберрация — зрительная и мысленная. «Сдвинулись берега прошлого и настоящего!» — вторично мелькнуло в голове Марии Тэгрынэ.

А с трибуны произносились прощальные речи… Даже не речи — люди просто высказывали свои сокровенные думы.

Необыкновенно чистые, искренние слова разносились над осенним Анадырским лиманом. Солнце светило ясно, спокойно, ровно, и старушки, снова оказавшиеся возле Маши, уже громко повторили:

— Наргынэн хорошо провожает — небо совсем чистое, будто и не порог зимы…

Люди взобрались на крыши домов, облепили стальные фермы строительных кранов. Затаив дыхание слушали они рассказ старой анадырской жительницы, бабки Синицкой, которая все видела и слышала в ту далекую февральскую ночь.

— Да кабы мы знали! — звенело над притихшей толпой. — Да кабы мы понимали тогда! Темные были мы!..

А потом над свежей братской могилой членов первого ревкома Чукотки прогремел салют, и в музыку Гимна Советского Союза вплелись гудки стоящих на рейде теплоходов.

«Да кабы мы знали, — продолжало звенеть в мозгу и сердцах. — Да кабы мы понимали тогда!..»