Труба была равнодушна ко всему. Ничто её не трогало, ни перемена климата, ни наступление ночи, ни сотни мелких ежедневных шумов, ни великое, невыразимое таинство тишины.

Еженедельные землетрясения в Канcае, от которых плакали двое старших, не производили на неё никакого впечатления. Шкала Рихтера существовала для других. Однажды вечером подземный толчок в 5.6 балла поколебал гору, на которой стоял дом. Потолочные балки обрушились на колыбель трубы. Когда её вызволили, она была само безразличие: её глаза смотрели, не видя, на этих мужланов, пришедших беспокоить её под обломками, где ей было так тепло.

Родителей забавляла флегматичность Растения, и они решили устроить ему испытание. Они перестали его кормить и поить, ожидая пока оно само не попросит: таким образом, его хотели заставить шевелиться.

Так попались те, кто сам расставил ловушку: труба приняла голодание так же, как она принимала все, без тени неодобрения или согласия. Есть или не есть, пить или не пить, ей было всё равно: быть или не быть, не было для неё вопросом.

В конце третьего дня растерянные родители осмотрели её: она немного похудела, и её приоткрытые губы высохли, но по её виду нельзя было сказать, что она чувствовала себя хуже. Ей дали бутылочку со сладкой водой, содержимое которой она бесстрастно проглотила.

— Этот ребёнок уморит себя без единой жалобы, — ужаснулась мать.

— Не будем говорить об этом врачам, — сказал отец. — Нас сочтут садистами.

На самом деле родители не были садистами: просто они испугались того, что их отпрыск был лишён инстинкта выживания. Их посетила догадка, что ребёнок был не растением, а трубой, но допустить подобное они не могли, и сразу отбросили эту мысль.

Родители по своей природе беспечны, и случай с голоданием был забыт. У них было трое детей: девочка, мальчик и овощ. Такое разнообразие нравилось им, тем более, что двое старших не переставали прыгать, бегать, кричать, спорить и изобретать все новые шалости: нужно было постоянно следить за ними.