- Я пригласила супругов Трюк на двадцать шестое.

- Кто такие Трюк?

- Да ладно, Даниель, ты кроме них ни с кем не знаком. Мы уже двадцать раз с ними обедали.

- Не помню, кто такие Трюк?

- Увидишь.

Не думаю, что существование Трюк усилилось после таких речей. Наоборот.

Разговор моего брата и сестры сводился к следующему:

- Где моя коробка лего?

- Понятия не имею.

- Врушка! Это ты ее взяла!

- Неправда!

- Ты мне скажешь, где она!

И потом они дрались. Разговор был прелюдией битвы.

Когда милая Нишио-сан разговаривала со мной, чаще всего она рассказывала мне со страшно сдержанным японским смехом, как ее сестру раздавил поезд Кобе-Ниши-номия, когда она была маленькой. Каждый раз при этом рассказе, слова моей гувернантки обязательно убивали маленькую девочку. Значит, способность говорить могла также и убивать.

Поучительное наблюдение за речью других привело меня к следующему выводу: говорить было столь же созидательно, сколь и разрушительно. Стоило очень осторожно обращаться с этим изобретением.

С другой стороны, я заметила, что существовала также безобидная форма речи. "Прекрасная погода, не правда ли?" или "Дорогая, вы прекрасно выглядите!" - были фразами, не производившими никакого метафизического эффекта. Можно было произносить их без малейшего опасения. Можно было даже не говорить этого. Если это говорилось, то это делалось без сомнения для того, чтобы предупредить людей, что их не собираются убивать. Это было как с водяным пистолетом моего брата; когда он стрелял в меня, объявляя: "Пах! Ты убита!", я не умирала, я просто была облита. К такого рода речам прибегали, чтобы показать, что их оружие заряжено холостыми.

Что и требовалось доказать, шестым словом была "смерть".

В доме царила ненормальная тишина. Мне захотелось разобраться в этом, и я спустилась по большой лестнице. В гостиной плакал мой отец: зрелище, мною раньше никогда не виданное. Моя мать держала его в своих руках, как большого младенца.