Существовало две еды: в столовой и кухне. Я нехотя ела в столовой, чтобы оставить место для кухонной еды. Я выбрала свой лагерь очень быстро: между родителями, которые обращались со мной, как с другими и гувернанткой, которая обожествляла меня, колебаться не приходилось.

Я была бы японкой.

Я была японкой.

В два с половиной года в провинции Канзай быть японкой означало жить среди красоты и обожания. Быть японкой означало упиваться сильно пахнущими цветами мокрого после дождя сада, сидеть на берегу каменного пруда, разглядывать вдали горы, большие, как их нутро, повторять про себя загадочное пение продавца сладких пататов, проходящего по кварталу с наступлением вечера.

В два с половиной года быть японкой означало быть избранной Нишио-сан. В любое мгновение, стоило мне попросить, она бросала свою работу, чтобы взять меня на руки, баловать меня, петь мне песни, где говорилось о котятах и цветущих вишнях.

Она всегда была готова рассказывать мне свои истории о телах, разрезанных на куски, что очаровывало меня, или легенду о той или иной ведьме, варившей из людей суп в котле: эти чудесные сказки восхищали меня до умопомрачения.

Она садилась и укачивала меня, как куклу. Я принимала страдальческий вид с одним лишь желанием быть утешенной: Нишио-сан подолгу утешала меня в моих несуществующих горестях, играя в игру, искусно жалея меня.

Потом она осторожно проводила пальцем, рисуя мои черты и хваля красоту, которую она называла исключительной: она приходила в восторг от моего рта, лба, щек, глаз и заключала, что она никогда не видела богини со столь же восхитительным лицом. Эта была добрая женщина.

И мне не надоедало оставаться в ее объятиях, я осталась бы там навсегда, млея от такого обожания. И сама она млела от этого идолопоклонства, доказывая тем самым справедливость и превосходство моей божественности.