В два с половиной года было бы глупо не быть японкой.

Не было случайностью, что я обнаружила раньше мои знания японского языка, чем своего родного: культ моей личности предусматривал такие лингвистические требования. Мне необходим был язык, чтобы общаться с тем, кто был мне верен. Эти последние не были особенно многочисленны, но мне хватало силы их веры и значимости их места в моей вселенной: ими были Нишио-сан, футаго и прохожие.

Когда я прогуливалась по улице за руку с главной жрицей моего культа, я безмятежно ждала одобрительных возгласов зевак, зная, что они не замедлят раздастся по поводу моего очарования.

Однако, эта религия никогда не доставляла мне такого удовольствия, как в четырех стенах сада: это был мой храм. Кусочек земли, засаженный цветами и деревьями и окруженный оградой: не выдумали еще ничего лучше, чтобы примириться с вселенной.

Сад в доме был японский, что делало его плеонастическим садом. Он не был "дзен", но его каменный пруд, строгость его стиля, вся первосортность говорили о стране, определяющей значение сада более религиозно, чем другие.

Наивысшая степень моей религии географически была сконцентрирована в саду. Возвышающиеся стены, покрытые японской черепицей, которые окружали его, скрывали меня от мирских взглядов и подтверждали, что я находилась в святилище.

Когда Богу нужно место, символизирующее земное счастье, он не останавливается ни на необитаемом острове, ни на пляже с мелким песком, ни на поле спелой пшеницы, ни на зеленеющем альпийском луге; он выбирает сад.

Я разделяла его мнение: нет лучшего места, чтобы царить. Пожалованная садом, я имела в качестве подданных растения, которые, по моему приказу, распускались на глазах. Это была первая весна моего существования, и я не представляла, что эта растительная юность познает свой апогей, за которым последует закат.