И он снова помрачнел, сник; во взгляде поубавилось уверенности.

– Беслан Магомедович, прошу вас: не торопись расправляться с пленными. Дайте мне еще четверть часа. Я понял вас, до связи…

Отдав наушники с микрофоном связисту, командир опергруппы прикурил очередную сигарету и, снова промокнув платком лоб, смачно выругался:

– Эмир гребанный!.. Зам комбрига его не устраивает! Ему, видите ли, подавай не меньше полковника!

«…Но прошу: пойми и меня, мой любимый. Я никогда не смогу дать тебе то, что ты хочешь. И то, что ты заслуживаешь.

За двенадцать лет своего супружества я ни разу не позволила себе ни одной вольности. Да, с мужем нет былого понимания, как не осталось и любви; все чаще возникают разногласия, раздражение. Иногда я просто ищу причину, чтобы уйти из дома и в одиночестве побродить по тихим улицам…

Но вместе с тем в душе осталось другое: привязанность, уважение к человеку, к отцу моего единственного ребенка… Жива и память о счастье первых лет совместной жизни – от этого тоже никуда не деться, не спрятаться, не убежать…

Понимаешь, я не смогу предать этого человека – он не заслуживает такого к себе отношения.

Ты одинок, Алексей, – тебе проще принимать решения.

Увы, любимый, но мы никогда не сможем быть вместе.

Это последнее мое письмо.

Прости за все.

И прощай…»

– Ну что ж… Раз желает видеть полковника – так тому и быть, – затушил сигарету в старой солдатской каске, издавна служившей общей пепельницей, сосед Львовского – полковник ВВС.

Командир авиачасти тяжело поднялся и стал пробираться между тесно стоявшими скамейками.

– Погоди, – ухватил его за рукав Львовский. – Не торопись. Сядь.

Он силой вернул пожилого полковника на место и поднялся сам; в руке все еще подрагивал развернутый листок теперь уж прочитанного до конца письма…