Когда ему исполнилось четырнадцать, он перестал драться и гордо охранять свою территорию. Питер считал возмутительным, что молодой задира-кот из соседнего дома нагло разгуливает по их саду, зная, что старик Вильям ничего не может с этим поделать. Иногда этот нахал влезал через кошачью фортку на кухню и съедал обед Вильяма, и старый кот беспомощно за этим наблюдал. А каких-нибудь несколько лет назад ни один кот в здравом уме не осмелился бы даже лапой вступить на их лужайку.

Вильям, наверное, печалился из-за того, что потерял силу. Он отказался от общества других кошек и сидел один дома, предаваясь воспоминаниям и размышлениям. Но, несмотря на свои шестнадцать лет, он был гладок и подтянут. Он был по большей части черным, с ослепительно белыми носочками и грудью и белым наконечником хвоста. Бывало, он отыщет, где ты сидишь, подумает немного, вспрыгнет тебе на колени и стоит, растопырив когти, и смотрит тебе в глаза не мигая. Потом, наклонив голову набок, по-прежнему глядя тебе в глаза, мяукнет один раз – скажет тебе что-то важное и умное, только ты этого не поймешь.

Зимним днем, после школы, самым большим удовольствием для Питера было скинуть туфли и лечь с Котом Вильямом перед камином в гостиной. Он тоже клал голову на пол и приближал лицо к морде кота, смотрел, какая она необыкновенная, прекрасно-нечеловеческая, – под этим шариком черных волос с белыми, слегка опущенными усами и волосками бровей, торчащими вверх, как радиоантенны, скрывалось маленькое лицо, и вертикальные щелки зрачков в светло-зеленых глазах были как приоткрытые двери в другой мир, куда Питеру ни за что не проникнуть. Стоило ему лечь рядом с котом, как начиналось утробное мурлыканье, такое мощное и басовитое, что вибрировал пол. Питер знал, что ему рады.

И вот однажды, как раз во вторник, в четыре часа, когда уже смеркалось, и шторы были задернуты, и включен свет, Питер опустился на ковер перед камином рядом с Вильямом.