Света села в автобус вместе со всеми — ведь она хотела узнать, понять что-то. В автобусе, прикасаясь к металлическим поручням, к коже сиденья, она чувствовала какую-то нечистоту окружающего пространства, словно всё было заражено миазмами смерти. Она поняла чувства древних, требующих после похорон проводить очистительные ритуалы. Прежде удивлялась, когда в Ветхом завете прочитала о том, что каменный дом может поразить проказа. А теперь сквозь металл и кожзаменитель брезжила проказа смерти, хотелось скорее вымыть руки. Внутри неё росло отторжение происходящего. Как когда-то на отчима в день смерти Саши, она смотрела на дочь покойной, словно той было известно о смерти больше, как на поверенную в слишком личную тайну. И ей снова было стыдно.

Женщина тихо говорила подруге:

— Знаешь, когда я увидела её мёртвой, то у меня возникло впечатление, что это не она, а совершенно чужой человек. Может быть, это дало мне силы заниматься похоронами, решить все формальности.

Автобус въехал на невзрачное кладбище, где в тесно стоявших оградах торчали хвойные кусты. Двое рабочих вынули гроб из автобуса, понесли, опустили в яму, где на дне стояла лужа дождевой воды. Провожающие бросили по горсти глины. Могилу зарыли. Никто не плакал, все были деловиты и уравновешенны, но для Светы трезвая уравновешенность присутствующих была ужасна, потрясала обнаженная практичность процесса, рациональность. Никакой апелляции к высшим силам, и поэтому страшной безнадежностью было проникнуто происходящее. Смерть значит — навеки, навсегда.

Когда они направились к выходу, одна из женщин, плотная краснолицая блондинка, взволнованно произнесла:

— Постойте, у нас руки и обувь в глине. Надо вымыть, иначе смерть с собой заберём. Где тут вода? — Обратилась она к парню в форме охранника, тот показал колонку. Они по очереди вытерли травой туфли, ополоснули руки. Только отец Лу ушел к машине, буркнув: "Вот бабы". Этот странный поспешный обряд очищения встряхнул всех. Света была благодарна незнакомке за совет, от её основательной деревенской суеверности стало чуть легче, мир задышал, снова обрёл краски — в нёго медленно возвращалась тайна.