Даже цирковые уроды, многие из которых так или иначе были балаганной пародией, имели шанс пройти здесь, в ярком свете вращавшихся желтых и красных фонарей. Развеселая ярмарочная музыка, такая бравурная и зазывная, такая сумбурная и утомительная, как-то не вязалась с вонью ярмарки (к шести вечера в уборные было уже не зайти), с мужчинами и женщинами, работавшими здесь; их запавшие глаза на осунувшихся и бледных лицах всегда как будто искали тебя, выхватывали из толпы, плывшей мимо их палаток: «Попробуй, ни за что не промахнешься, первый бросок бесплатный».

На плечо ему легла ладонь Тарпа, и Генри обернулся. Тарп достал из кармана небольшой деревянный крест: две дощечки, скрепленные медным гвоздиком.

— Мы вестники Божьи, мистер Уокер, — сказал он. — И мы здесь для того, чтобы передать кое-что.

— Вот как?

— Именно так.

— Удивлен, — сказал Генри. — Давненько мое представление не привлекало Божьего внимания.

— Никому от него не укрыться, — заметил Тарп.

Генри оглянулся вокруг: видит кто-нибудь, что тут назревает? Ни души. Как всегда, помощи ждать было не от кого.

— Прошу извинить, если мое выступление пришлось вам не по вкусу. Оно и мне самому не по вкусу. Но с другой стороны, вы сколько заплатили, столько и получили.

— Мы нисколько не платили, — сказал Корлисс.

Тарп коротко взглянул на него:

— Он на это и намекает, Корлисс.

— А, понятно.

Джейк держался позади своих дружков, не выступая из тени, глаза снова прятались под нависшими волосами. Носком ботинка он ковырял в грязи, время от времени настороженно поглядывал на Генри и приятелей и снова ускользал в себя, почти незаметный.

— Так Бог говорит тебе?

Тарп кивнул. Посмотрел на крест:

— Он говорит всем, мистер Уокер. Но не всякий слышит.

— И что Он тебе говорит?

Тарп застыл, хлопая глазами.