– Я не желаю опять спорить по этому поводу. В какое время в субботу?

– Я завезу ее днем, около половины пятого.

– Тебе не кажется, что это должен быть вопрос? Например: «В половине пятого, тебе удобно будет?» Ладно, договорились. Но, Марианна, ты приходишь, прощаешься с Розой и уходишь. И все. Ты не будешь искать ссоры и не станешь отпускать ехидные замечания в присутствии девочки.

– Ты подлец, Ник. И не я одна так считаю. Я разговаривала с Джудит…

– Марианна, мне абсолютно наплевать на то, что думает Джудит. До субботы.

Ник положил трубку, сел на диван и стал тереть глаза, пока не почувствовал боль. Подняв голову, он стал рассматривать свое отражение в зеркале на противоположной стене. Поразительно, подумал он, как обернулись дела. Почему он чувствовал ненависть и презрение к той, с которой был когда– то так близок, с кем вместе смеялся, делился мыслями, занимался любовью? Любовь! Сейчас ее было так же невозможно вообразить себе, как и бесконечность. Его ненависть, как спирт при перегонке, со временем становилась все более крепкой, чистой и сильнодействующей. Однако избавиться от Марианны было нельзя: она подцепила его на крючок, и разорвать связь между ними невозможно. Его дочь Роза, которой он никогда не хотел, – неопровержимое физическое доказательство их прошлого, их любви.

Он не хотел, чтобы появилась Роза. Сейчас Ник любил ее, но он не хотел, чтобы дочь родилась. Можно не сомневаться в том, что в какой-то момент Марианна сообщит Розе об этом обстоятельстве, если уже не сделала этого. Сожалел ли он по-прежнему о том, что малышка родилась? Если бы можно было выбирать, хотел бы он повернуть назад стрелки часов и отказаться от Розы и того времени, которое они провели вместе? Сидеть с ней в парке у озера, смотреть, как она, широко раскрыв рот, срывалась с места за утками и гусями, приготовиться к тому, что, разбежавшись, она не сможет остановиться и полетит вперед через голову, подхватить ее, отряхивать пыль и целовать слезы на раскрасневшемся личике, стараться рассмешить. Впереди у нее была вся жизнь.