Голубой раньше был моим любимым цветом. С тех пор, как я начал писать, он проявил себя самой трудной для работы краской. Голубой -- неволшебен. Он просто голубой: никаких нюансов, никаких протяженностей. Фигуры и лица редко появляются в голубой живописи. Просто голубым по бумаге -- вот и все. Очень редко мне с голубым везет. Ассоциация голубого с деньгами. Запасы голубых фишек. Прохладные далекие залы заседаний. Да еще и с мусором. Холодное голубое минеральное спокойствие. Быть может, голубой -- это количественный цвет.
Голубая картина, которую я только что закончил. Я ищу какого-то значения, какой-то жизни. А их нет. Голубая краска даже забивает трубу в раковине.
Я слышу голоса за дверью спальни -- она закрыта. Как убыстренные голоса на магнитофонной пленке. Открываю дверь cо своим "тупорылым" в руке. Там четверо или пятеро ребятишек с раскрашенными физиономиями и в костюмах Дня Всех Святых "кошелек или жизнь". Я уже слышу, как они болбочут в других комнатах. Свет в большой комнате не включается. Просыпаюсь. Здесь Билл, Джеймс и Брайон. Пересказываю сон.
-- Я услышал голоса за дверью. Наверное, просто иллюзия, но когда приоткрываю дверь, там стоят эти дети. -- Сейчас же один из детишек спускается по ступенькам в цокольный этаж, я показываю на него и говорю Джеймсу: -- Вон, взгляни. Довольно реальный, нет?
Захожу в ванную. На стульчаке сидит мальчик -- унитаз теперь в другом углу ванной, где вешалка для полотенец. Кажется, он не испражняется. Он говорит:
-- Я не хочу возвращаться к Смиту.
Этим детям лет по десять.
С Карлом Вайсснером(24) в Германии. Я спрашиваю:
-- Где мы находимся? В Германии? В Бельгии?
Там серый пляж... туманно-серая вода. Пляж -- примерно в пятнадцати футах ниже уровня улицы. Гнилые сваи. Я спускаюсь на пляж, он весь покрыт грубым серым щебнем.
Мы с Брайоном в Германии. Неким образом соединены боками. Щека к щеке. Реинкарнация Гитлера?