- При чем тут?- удивился Аванесян, почувствовав недоброе.
- При том, что газету читает рядовой подписчик. Зачем ему думать, что члены партии на работе пьют? Сейчас я позвоню Варваре Николавне насчет вашего фельетона.
- Не надо, а?!- театрально взмолился Аванесян.- Она точно зарубит. Представляете, как будет неудобно, если наша советская цензура негативно отнесется к праправнуку Пушкина?
- Вы разве?..
Аванесян скромно опустил голову, дав ей возможность осознать данный факт.
- Сама-то я что могу сделать?- искренне удивилась Людмила Павловна.
- Вы можете все, если захотите!- так же искренне парировал он.
Она еще немножко подумала, но все же позвонила. Варвара Николавна спросила, о чем фельетон, помолчала немного и сказала:
- Постойте-ка, они этот фельетон уже раз печатали! Да они просто проверяют вашу бдительность!
- И тут я понял,- заметил Аванесян в застолье с приятелями,- что голыми руками ее не сломать.
Сексуальная атака фельетониста стала заботой всей редакции. В это вкладывали определенные надежды - не на крупное, упаси Бог, а хотя бы на мелкие поблажки, на отсутствие придирок. Аванесяну давали советы, подарили новый импортный галстук, предлагали ключи от пустой тетиной квартиры.
- Мне, конечно, удалось,- рассказывал вскоре Аванесян,- и при наличии моего опыта без особых предварительных трудов. Как женщина, должен признать, она весьма мягкая и понятливая. Можете мне поверить, хотя, конечно, каждый может убедиться сам. Но как цензор она - бронепоезд. Никаких уступок даже мне, несмотря на большое и чистое чувство. И родство с Пушкиным не помогает! Гвозди бы делать из этих блядей!
Вскоре, отлежавшись в больнице, снова пришел бдеть Цезарь Матвеич. А Людмилу Павловну перебросили в другой печатный орган, и она исчезла, не оставив Аванесяну номера телефона.
В дни, когда все газеты печатали длинные речи вождя, в редакции работали только телетайпы ТАССа и корректорская. Сотрудники от безделья слонялись по коридорам, скидывались на троих. Я столкнулся с Цукерманом возле буфета. В руках у него был черный хлеб.