Если посадить на мотоцикл обезьяну, то ездить у нее получится лучше, чем это удавалось Владимир Васильевичу после нескольких лет упорных тренировок. Мотоцикл ему был совершенно ни к чему, и зачем он на нем ездил на старости лет, я никак не могу понять. Видимо, таким способом он пытался удовлетворить какие-то тайные необузданные страсти, запрятанные глубоко внутри его сознания.

Глядя на то, как он совершает головокружительные мотопоездки, хотелось воскликнуть: "Какой еврей не любит быстрой езды!". Однако долго находиться в седле у него не получалось — падал, и часто в грязь. Помню, раз явился, будто его только что вынули из болотной топи.

Во время езды Владимир Васильевич зачем-то таращил глаза и высовывал язык, забывая засунуть его обратно, даже когда закрывал рот. Мышцы лица при этом напрягались неравномерно, перекашивая физиономию и придавая ей зловещее выражение. Когда проносился мимо, у меня всегда создавалось впечатление, что он вот-вот грохнется. И если этого не случалось, я испытывал чувство облегчения и радости за удачливую судьбу отчаянного наездника.

Научные достижения Владимир Васильевича не выходили за рамки результатов, полученных учеными-гидродинамиками в начале века. По просьбе военных он взрывал в воде тротил и смотрел, что после этого будет. Каждый раз происходило примерно одно и то же: сначала был большой "Бух", потом брызги и маленькая волна, как от брошенного камня. С помощью такой волны военные надеялись победить врагов и не жалели на изыскания средств, которые позволяли Владимир Васильевичу и нам, научным сотрудникам отдела цунами, заниматься черт знает чем, летать, например, на вертолете за пивом или часто бывать на материке по делу и без дела.

Почему-то Владимир Васильевич мне часто вспоминается без всякой важной причины. Мы не были ни друзьями, ни даже товарищами — просто находились в одном пространстве-времени. Дались мне его мотоцикл "Минск" и баня из чертежных досок, и то, что он тротил ради науки в воде взрывал. Я напрочь забыл свою первую женщину: ни имени, ни лица, ни ее любимые цветы — ничего не осталось. Зато Владимир Васильевич как живой перед глазами.