— Наталья Александровна хороший, душевный человек.

— Что, уже влюбились? — спросил Грохольский, обнажив мелкие прокуренные зубы.

— Глупости! — Сенцов вспыхнул. — Разве непременно нужно влюбляться, чтобы понять… Это так просто… видишь нового человека два дня в вагоне, видишь, что он хороший, умный, сильный.

— А главное — хорошенькая женщина? Так, сударь?

— Сударей поищите среди ваших собутыльников из союзной миссии, — отрезал Сенцов, краснея от своей резкости. — Долганова на оккупированной территории столько перенесла, что другую сломило бы.

— Значит, стр-р-радалица, — желчно сказал Грохольский и, сердясь за напоминание о выпивках, небрежно придвинул Сенцову кипу папок с документами.

— Пересчитайте и пойдем докладывать начальству.

— Еще шесть минут. Разрешите познакомиться. — Сенцов методично стал листать бумаги, сверяя каждый документ с описью. — Все в порядке, — сказал он, наконец. — Можем идти.

— А вот и не можем. Пока вы дотошно выполняли инструкцию вступающему в дежурство, контр-адмирал отправился в кабинет командующего.

В словах Грохольского Сенцов почувствовал раздраженный укор. В самом деле, как нехорошо: товарищ устал, а из-за его формализма должен теперь с опозданием возвращаться к семье.

— Простите, очень досадно, — пробормотал Сенцов.

— Ладно, потерплю, — опять с небрежной снисходительностью процедил Грохольский. — Пока начальства нет, рассказывайте о Москве.

Сенцову сделать это было довольно трудно. Он не привел еще в ясность впечатления от Москвы, в которой война все сдвинула с места, многого лишила, внесла в жизнь людей и некую бивуачность, и беспечность и, однако же, большую ответственность, и создала новые связи со всей страной. Морща лоб, перебирая в памяти то, что ему казалось самым важным, Сенцов закончил свой короткий рассказ уверением, что в Москву скоро вернется уехавшее на восток население и ее промышленность много сделает для армии.