Наташа подошла, когда он уже взялся за фуражку, и свободно сказала:

— А вы еще оставайтесь! Верно, не легко одному-то!

Он вопросительно посмотрел в ее лицо, и она так же свободно пояснила:

— На корабле, особенно командиру, приходится себя в узде держать. А вы еще нелюдимый, я сразу заметила. Другие горе топят или по ветру пускают, а вы его в себе прячете.

С того вечера, проходя по причалу, Николай Ильич часто останавливался поговорить с Наташей. Он любовался ее энергичной, точной работой. Молодая женщина сидела на высоком стуле перед шумным моторчиком и с уверенностью рулевого плавно поднимала в огромных клещах многотонный груз. Крепкая черноглазая хохотушка, с большими рабочими руками и мужской развалистой походкой, Колтакова нисколько не походила на его жену, но он находил в ней что-то общее со своей Наташей. Может быть, сходство заключалось в свойственной обеим женщинам страсти к делу, может быть, в женской непосредственности.

— Хорошая ваша Наташа, Колтаков, — сказал Долганов, бездумно вглядываясь в драку быстрых чаек с глупышами из-за выброшенной с камбуза шелухи. — Она по-прежнему в порту?

— Нет, теперь на причале «Экономии» командует. И на вечерних курсах успевает заниматься, — не без гордости ответил рулевой.

Заметно похолодало, и Николай Ильич снова поднял капюшон. Наконец-то приблизились ко льдам. В нижних слоях облаков появился ледяной отблеск, а вода загустела. Пленка ледового сала сгладила зыбь.

— Шуга, товарищ капитан, — сказал Колтаков, оставляя в стороне острую торосистую глыбу.

Передний корабль уже входил в пепельную равнину льда, переходившую в желтоватое поле сплошной ледяной каши; еще дальше залегла серо-голубая граница блинчатого льда. Корабль скоро достиг этого рубежа, и рассеченный ледовый покров выглядел с мостика узором из заиндевевших опавших листьев.

— Нерпы, товарищ капитан третьего ранга. Ох, и сколько же их! — внезапно воскликнул Колтаков.