Фабиан Ёнссон Ври с Лофотенских островов — нелегок был твой путь сюда, на фрегат командора. Его величество похитил тебя: из Бергена на север было послано судно, чтобы ловить молодых парней в рыбацких поселках, и среди них оказался ты. Правда, сперва ты прятался в горах. Едва не помер от голода — все птичьи гнезда были пустые. Ты предпочел бы возделывать свой клочок земли, чем идти на войну, ты трусил. Голод заставил тебя покинуть укрытие. Тебя схватили. Какой-то голодранец продал тебя его величеству за три шиллинга.

Похищенный, обученный воинскому делу, дважды выпоротый, ты познал науку ненависти, испытал ее силу. Встретил командора, отличного от других офицеров, — могучий голос, живая искра в глазах, речь, которую как угодно можно назвать, только не надменной. И все же ты сбежал от командора. Очутившись в Фредриксхалде, встретил там женщину. Увлек ее за собой в Нюбодер в Копенгагене. Прятался под куриным дерьмом в трактире «Сердитый петух». И был оттуда извлечен для порки.

На родине у тебя оставался младший брат; по слухам, он бежал из дома, чтобы искать тебя. Будто бы он теперь завербовался на шведский флот. Ты хотел бы видеть брата рядом с собой. Ибо ты не любишь ни его величество, ни командора, ни даже Бенте Енсдаттер из Фредриксхалда, так как слово «любить» тебе неведомо. Но ты знаешь, что бывают в жизни мгновения, намять о которых стоит беречь до смертного часа. Когда после двух голодных суток ты не спешишь глотать кусок рыбы, медленно пережевываешь его. Когда ты жадно домогаешься женских тайн и находишь их, а что потом — неважно. Или когда ты опустошаешь ведерко пива, или забираешься под тонкое одеяло на койку на жилой палубе летней ночью — слов нет, бывают и зимние ночи, но сейчас летняя ночь, и корабль плавно качается под тобой.