Костя же, познав могущество здешнего вина, понимая два-три грузинских слова, уверенно подтягивал друзьям на странном, чем-то отдаленно напоминающем грузинский языке.

Хотели разместиться на веранде, но обнаружилось присутствие столов среди высоких густых кустов, а под ними прохлада. Все понимающий официант, исполняющий сейчас роль сестры милосердия, проводил больных к месту их грядущего выздоровления. Уселись. Ладо – официанту:

– Дорогой, ты же видишь.

Покорно ждали. Слова не шли, лишь Костя изредка постанывал. Наконец зашуршали кусты, и “скорая помощь” подрулила к столику. Для начала расставлялись: сыр, зелень, лобио, “чижи-пыжи”, схожие по форме с рыбами теплые хлебы – пури, три бутылки кахури, одна для Кости – саперави.

– Ва, Костя, генацвале, кто летом пьет красное? – спросил Гурам.

– Он вурдалак, – вставил Гамлет.

– Ну вас к лешему! – жалобно вскрикнул Костя.

– Погоди, кацо! Мы, как и ты, ранены навылет, – разливая вино по стаканам, успокаивал Костю Гурам. – Слава богу, ни у кого кость не задета.

Подняли стаканы.

– Гаумарджос!

Город внизу накалялся, посверкивая стеклами бегущих авто. Запахло корицей. Где-то истекала тоскою зурна. Бутылки ополовинились, и глаза у компаньонов ожили: в них опять вспыхнул интерес к жизни.

Неслышимые полчаса назад, птицы вовсю славили теперь эту самую жизнь.

– Эй, официант! Помоги нам, кацо! Мы скоро останемся ни с чем! – вдруг распоясался московский гость. Он, сидящий спиною к обрыву, не мог ее видеть. Она появилась из-за куста и стала делать знаки Косте.

– Костя, тебя хотят, – сказал Гурам.

Костя оглянулся. Цыганка поманила его пальцем.

– Меня? – спросил он, глупо улыбаясь.

– Тебя, сокол, тебя!

Чувствуя себя дураком, Костя поднялся, зацепил ногой за ножку стула, чуть не растянулся, двинулся к цыганке. Не зная, что говорить, спросил: