Не то чтобы у меня документы были не в порядке — все было в полном порядке, просто меня тошнило от всего этого, и после очередной проверки я не мог проглотить куска. Выйдя на Нарстигхейдстраат, я увидел жену Визе, которая стояла в дверях и кричала жене Альфреда, высунувшейся с тряпкой в руке из открытого окна, что опять нет молока и что ей нечем кормить своего мальчишку: яйца-то она давно все выкупила. Она гневно посмотрела на меня, как будто война лежала на моей совести. Жена Альфреда громко отпускала ядовитые замечания по разным поводам, в частности по поводу немцев.

— По мне, лучше уж быть темным, чем черным.

Это была стрела в мой адрес, она подозревала меня в сочувствии к немцам, потому что я всегда помалкивал на людях, когда речь заходила о войне. Но жене Визе было наплевать на все эти тонкости, она думала только о своем мальчишке, который таял как свеча. Она уперла кулаки в бока и уже приготовилась крикнуть: «Я вам вот еще что скажу…» — но в этот момент закончились занятия в школе, и из-за угла, расставив руки, как крылья самолета, появился младший Визе в паре с моим сынишкой. Сынишка Визе сбрасывал бомбы на общественное бомбоубежище, в котором давно уже никто не прятался и которое было залито водой, а мой сын подражал сирене, причем делал это так искусно, что в нескольких домах распахнулись двери и несколько человек выглянули, озираясь, на улицу.

— М-м-мама, — сказал сынишка Визе, который сильно заикался, — д-д-дай кружку, м-м-м… после обеда нам дадут м-м-мясо м-м-м… тенца.

Жена Альфреда, стоявшая с тряпкой в руке, так и покатилась со смеху. Я взял своего сына за руку и, тоже смеясь, пошел домой. Но сын сказал:

— Папа, в школе нам обещали дать после обеда мясо м-м-м… тунца.

— Очевидно, цыпленка, — поправил я его. — Ты не должен подражать Визе, который неправильно произносит слова.