На улице молодая зелень обдала его шелестящей на ветру настоящей жизнью. Голуби круто планировали на песок. Недалекий прудик у кинотеатра серел сквозь нежные ветки, как облако. Никулин пошарил рукой в воздухе, захватил на ладонь кусочек мая - весна текла между пальцев, на пальцах оставался легкий налет, словно налет строительной пыли, оставленной жизнью, сданной кому-то "под ключ". Никулин поднял лицо к небу, постоял, вздыхая, и через несколько минут уже нес перед собой на вытянутых руках пол-литровую кружку - на свежий воздух из ларька.

Здесь, на зеленой лужайке с проплешинами, где валялись пустые сигаретные коробки и обглоданные рыбьи хвосты, он остановился и сделал первый глоток. Молодая, горькая влага изнутри схватила горло холодом, холод покатился вниз по пищеводу, прошелся, покалывая, по всему телу. Никулину захотелось плакать. Лет тридцать назад, когда он тоже был молодым, по дороге из школы домой он всегда останавливался здесь и выпивал кружечку. Тогда ларек имел более солидный вид - без этих рифленых пластмассовых щитов и стоек, да и публика, на его взгляд, была посолиднев - пиво пили тогда рабочие люди, после смены. А сейчас вокруг стояли все больше мальчишки в маечках. Тогда, тридцать лет назад, дома его ждала Наташа, потом Сережа. Теперь Наташа давно лежала там, где зеленая трава, выбиваясь из-под ограды, тянет тонкие руки к дороге - могила жены находилась у края, у самого края, как только войдешь на кладбище. Сын Никулина учился в Москве.

Решив не отвлекаться на бесполезные мысли, Иван Андреевич опустил нос в кружку, закрыл глаза, стараясь продлить удовольствие - следующую кружку он мог выпить через год - если, конечно, приведется. Мог и не выпить. Печень давила под ребра.

- Можно рядом с вами, Иван Андреевич? - спросил сочный баритон. Никулин, поперхнувшись, опустил кружку. За четырьмя такими же полбанками, удерживаемыми продетыми в ручки пальцами, на которых еще, кольцами, были нанизаны соленые сушки, улыбалось только что оставленное в клубе усатое лицо. Никулин испытал мгновенное чувство стыда, как при прощании в хореографической аудитории, словно неотвратимое возмездие - наконец-то, вот, - настигло его.